16
Во времена Отцов Церкви литература, посвященная Новому Завету, процветала в различных частях христианского общества, породив корпус библейских комментариев и богословских трудов, которые стремились истолковать Священное Писание, чтобы углубить понимание Бога и мира. Что касается Евангелий в частности, эта традиция считала Евангелие от Матфея первым из них[1], как это позже воспроизведет Исидор Севильский в своем труде «Этимология». В главе, посвященной авторам и названиям библейских книг, можно найти этому подтверждение: «Во-первых, Матфей написал свое Евангелие еврейскими буквами и словами в Иудее, взяв за отправную точку для распространения Евангелия человеческое рождение Христа, сказав (Мф. 1:1): «Книга родословия Иисуса Христа, сына Давидова, сына Авраамова» - имея в виду, что Христос телесно произошел от семени патриархов, как было предсказано пророками через Святого Духа (Этим. VI, II, 34).
Этими словами Исидор, ссылаясь на традицию, наследником которой он себя считал, объяснил первый отрывок Евангелия от Матфея, установив прямую связь между Христом и Давидом, то есть между Новым и Ветхим Заветами. Интерес Исидора к изучению Священного Писания вновь проявляется в одном из его последних трудов, «Сентенциях» (ок. 633 г.), где именно в главе, посвященной разграничению двух заветов, епископ Севильи преподал три основных положения: Ветхий Завет не следует отвергать, поскольку Бог «предусмотрел для каждого века то, что подобает» (Сент. I, 20); старые заповеди были обращены к хрупкому народу, в отличие от новых, к совершенному народу; и, наконец, грехи Ветхого Завета несли меньшую ответственность, поскольку Истина в нем еще не была явлена (ср. Сент. I, 20, 1-3).
Несмотря на неоспоримое первенство Нового Завета, Исидор настаивал на необходимости принятия Ветхого Завета, признавая, однако, что его послание и смысл не могут быть самоочевидными или просто легко понятными. Следовательно, при его чтении требовались особые усилия для правильной интерпретации, то есть для распознавания в нем знаков, предвещающих пришествие Христа. Безусловно, присутствие Нового Завета,и в частности Евангелий, считалось необходимым для понимания истинного смысла Священного Писания.
В «Сентенциях»[2] Исидора Севильского содержится множество библейских ссылок как Ветхого, так и Нового Завета. Из последнего Исидор чаще всего цитирует Евангелия от Матфея и Луки, причем Евангелие от Матфея занимает первое место по количеству ссылок, за ним в порядке убывания следуют Книга пророка Исайи и Книга Бытия.
Именно это первенство Евангелий в целом и Матфея в частности интересует нас в этой работе. Интерес к евангельскому посланию выявит насущную заботу о нравственном совершенствовании духовенства, основных читателей работы севильца, а также, посредством лучшего обучения духовенства, вестготского народа в целом. Исидор хорошо понимал условия жизни разнородного духовенства с разнородным образованием, которому необходимо было не только укреплять свои доктринальные знания, но и применять на практике то, чему он собирался учить. Следовательно, Исидор будет стремиться направлять христианина в его жизни на земле, призывая его жить правильно. Аналогично, и тесно связанное с предыдущим пунктом, это нравственное совершенство, направленное на готский народ в целом, но на пастырей стада в частности, призвано подготовить их к скорому наступлению Страшного Суда.
Матфей, Избранный
Высокое место Матфея в труде Исидора очевидно не только при сравнении с другими Евангелиями, которые, несомненно, встречаются реже, но и с совокупностью библейских книг, цитируемых севильцем. Это приводит к вопросу о том, почему Матфею отводится первенство в «Сентенциях». Первое приближение к ответу можно увидеть в значительном внимании, которое первый евангелист получил в рамках патристической традиции. Это касается, например, Евангелия от Матфея, главы пятой, которое оказало сильное влияние на богословскую и моральную мысль Церкви (см. Канненгиссер, 2004: 338).
Хотя очевидно, что Исидор Севильский действует в рамках, установленных традицией, это не совсем удовлетворительно объясняет, почему Евангелие от Матфея является наиболее часто цитируемым отрывком в его труде. Строго говоря, Исидор использует Евангелие от Матфея для передачи моральных учений, тем самым призывая свою аудиторию следовать определенным правилам поведения, показанным в библейском тексте. Таким образом, пример из Писания представлял собой параметр для действий и мыслей, наделенный неоспоримым авторитетом. Таким образом, хотя Писание и являлось фундаментальной опорой для аргументов севильца, тем самым он укрепил свою позицию епископа, продемонстрировав свою компетентность в библейском тексте.
Что касается библейского текста, использованного Исидором, Пьер Казье в своем предварительном исследовании «Сентенций» указал, что основным библейским источником, на который опирался Исидор, является Вульгата (Казье, 1998: LVIII), а в тех случаях, когда он распознает другой текст, он приписывает его вторичному источнику, основанному на «Vetus Latina». С этой точки зрения, вариации в тексте Исидора являются результатом цитирования по памяти, что свидетельствует о знакомстве Исидора с библейским текстом. В противоположность этому, И. Рока Мелиа (1971: XV), следуя исследованиям Теофило Аюсо, поддерживает идею исидоровской компиляции священного текста и даже разработки Исидором редакции Вульгаты.
Возвращаясь к евангельскому посланию, глубоко моральное содержание пятой и шестой глав Евангелия от Матфея будет перенесено в учение Исидора, который будет стремиться повлиять на поведение своих читателей, регулируя их поступки и поведение. Для Исидора было первостепенной задачей регулирование сферы созерцательной жизни, посвященной прежде всего «размышлению о небесных истинах» (Сент. III, 15, 1). Поэтому, объясняя разницу между активной и созерцательной жизнью, он ссылается на Матфея (Мф. 5:29), отрывок, который он толкует следующим образом: «Правый глаз, соблазняющий и который Господь повелевает вырвать, символизирует созерцательную жизнь. [...] Кто из-за созерцания учит заблуждению, тому лучше вырвать глаз созерцания, сохранив для своего же блага лишь видение активной жизни»[3].
Исидор понимает, что созерцательная жизнь предназначена для немногих, и поэтому целесообразно отказаться от нее до или если она «учит заблуждению». С этой целью другая серия изречений стремилась повлиять на поведение, опираясь на Евангелие. Например, отрывки из Евангелия от Матфея (Мф. 5:27-29) предостерегают прежде всего о прелюбодеянии (in cogitatione – в мыслях), то есть о прелюбодеянии, которое уже существует в намерении и требует лишь зрительного восприятия, чтобы совершить его в сердце (Сент. II, 39, 14-18). Другие отрывки из Евангелия от Матфея пятой главы понимаются с той же точки зрения. Таков случай с отрывком (Мф. 5:44), из которого Исидор призывает обиженного молиться за тех, кто его обидел[4]. Или, в том же ключе, (Мф. 5:38-39), где советуется подставить другую щеку. Эти последние отрывки особенно интересны, поскольку Исидор ссылается на них в главе, где он объясняет разницу между Ветхим и Новым Заветами. Видно, что, по мнению Исидора, каждый Завет был установлен Богом для разных времен: первый был связан с уязвимым народом, а второй - с совершенным. Эта разница, которая также отразилась в назначении различных нравственных наставлений, иллюстрируется двумя библейскими отрывками, каждый из которых относится к разному Завету. Исидор приводит следующий пример: «В Законе - око за око (ср. Втор 19:21); в Евангелии - подставить другую щеку тому, кто бьет нас (ср. Мф 5:39)[5]». Таким образом, он указал на существование нового учения, отличного от предыдущего, теперь предназначенного для народа, который познал и принял открытую Истину. Когда Исидор воспроизводит евангельское послание в своем труде, он просто обращается к этому совершенному народу, который, по его мнению, должны были олицетворять вестготы.
И снова, начиная с Евангелия от Матфея, главы пятой, Исидор призывает своих читателей вести образцовую жизнь здесь, на земле; он советует духовенству практиковать то, чему их учат, и развивать добродетели, помня о месте, которое они однажды займут в Царствии Небесном. В самом деле, идея будущей награды повторяется в этом труде и может быть замечена, например, в нескольких главах, посвященных монашеской жизни. В главе «Равнодушие монахов» Исидор советует монаху следовать праведности в монашеском исповедании, говоря: «Чем лучше человек познает небесные блага, к которым он стремится, тем сильнее он должен скорбеть о земных благах, к которым он привязан [...] Отсюда и слова Господа: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Мф 5:5)»[6].
Аналогично, в главе «Смирение монаха и его труд» севильский монах предостерегает тех, кто хорошо учит, но ведет греховную жизнь; он называет их малейшими в Царстве Небесном[7].
Та же моральная озабоченность очевидна и в отрывках из Евангелия от Матфея, в главе шестой, отобранных Исидором, касающихся правильных способов совершения милостыни, поста и молитвы (Мф 6:1-12). Здесь наиболее важным является заслуга добрых дел, то есть способ их совершения для получения будущей награды. Таким образом, Исидор будет настаивать на том, чтобы милостыня и пост совершались втайне (in abscondito), а молитва – в уединении (locis privatis), где только Бог является свидетелем (ср. Сент. III, 60, 7-9; Сент. II, 44, 7; Сент. III, 7, 27-28). В то же время он осудил другие способы совершения добрых дел, такие как милостыня или пост в присутствии других, предупреждая, что доброе дело может превратиться в грех, если, например, через него искать похвалу или земную славу[8]. В том же духе Исидор упоминает притчу о девах (Мф 25:3 и далее), чтобы еще раз проиллюстрировать последствия стремления к славе за добрые дела перед людьми (ср. Сент. II, 40, 11; Сент. II, 40, 7). По словам Исидора, отсутствие масла в сосудах означало, что они не должны хранить свидетельство о своих добрых делах в своей совести, а должны хвастаться публично перед людьми, а не в своих сердцах, в присутствии Бога[9].
Теперь этот акцент на добрых делах и правильных способах их совершения напрямую связан со вторым пунктом, упомянутым выше: Страшным судом. Как указывает К. Венгст, «концепция Страшного Суда неоднократно встречается в Евангелии от Матфея, а в последней из пяти великих проповедей Иисуса, в главах двадцать четыре и двадцать пять, она даже подробно развита» (Венгст, 1997: 233). Исидор неоднократно ссылается на двадцать пятую главу Евангелия от Матфея, особенно на упомянутую выше притчу о девах и на заключительное повествование главы (Матфей 25:31-46). Основываясь на первой, Исидор выявляет и осуждает поведение дев, которые, не сохранив масла в сосудах, оказались неподготовленными, когда их призвали. Исидор очень хорошо резюмирует смысл притчи, говоря: «Дева в теле своем, но не в духе своем, не получит награды в вечной жизни». Поэтому Спаситель, когда придет на суд, скажет неразумным девам: истинно говорю вам, Я не знаю вас[10].
Таким образом, Исидор стремится еще раз предостеречь о последствиях развращения души, несомненно, осужденной на Суде. В том же духе заключительное повествование Евангелия от Матфея, глава двадцать пять, на которое Исидор неоднократно ссылается, содержит идентичное послание: неизбежность Суда, где будут судимы дела каждого человека без исключения. Эта история приводится прежде всего в связи с милостыней: те, кто практиковал ее, сидящие по правую руку от Судьи Небесного, будут приглашены в Царствие Небесное; другие же будут отвергнуты, ибо, говорит Исидор, «так Он говорит им словом Своим, как вечный Судья: Я был голоден, и вы не дали Мне есть; Я жаждал, и вы не дали Мне пить»[11]. Но Исидор на этом не останавливается и снова цитирует евангелиста, тем самым подтверждая свое неприятие тех, кто не проявляет милосердия в жизни: «Отойдите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его»[12].
Этот набор библейских примеров из Евангелия от Матфея не только делает этого евангелиста избранным Исидором, но и делает Страшный суд одним из важнейших вопросов в повестке дня севильского епископа. Приближая учение Евангелия к явно разнородной аудитории, Исидор предупреждал своих читателей, в основном представителей духовенства, о ужасных последствиях, с которыми они могут столкнуться в более позднее, но не менее реальное время.
Иван Сергунин
[1] В настоящее время этот вопрос является предметом дискуссий среди специалистов, что привело к появлению двух основных гипотез. Первая продолжает считать Евангелие от Матфея первым, в то время как вторая предполагает, что первым было Евангелие от Марка, поскольку оно служило бы одним из основных источников для Евангелий от Матфея и Луки. Последняя позиция в настоящее время является наиболее широко принятой (см. Портер, 1997).
[2] В данной работе в основном используется издание под редакцией П. Казье (1998). Испанские цитаты соответствуют переводу И. Рока Мелиа (1971).
[3] Sent. III, 15, 10: “Oculum dextrum scandalizantem quem euelli Dominus praecepit, uita contemplatiua est. Duo oculi in facie, actiua uita et contemplativa in homine. Qui igitur per contemplationem docebit errorem, melius si euellit contemplationis oculum, seruans sibi unum uitae actualis obtutum...”
[4] Sent. III, 7, 13: “Qui laeditur, non desistat orare pro se laedentibus; alioquin, iuxta Domini sententiam, peccat qui pro inimicis non orat”.
[5] “...in lege oculum pro oculo auferri, in euangelio alteram praebere percutienti maxillam” (Sent. I, 20, 1-2).
[6] “Quantum enim quisque potuerit superna scire quae appetat, tanto de infimis acrius quibus inhaeret dolere debet. [...] Hinc etiam Dominus: Beati qui lugent, quoniam ipsi consolabuntur; et rursus: Vae uobis qui ridetis, quoniam flebitis” (Sent. III, 20, 1-2).
[7] “Unde et Dominus: Qui soluerit unum ex mandatis minimis, et sic docuerit, minimus erit in regno caelorum; uides quod auctoritatem magisterii caret, qui quod docet non facit” (Sent. III, 36, 4, 20).
[8] “Saepe abstinentia simulate agitur, ieiunia per hypocrisin exercentur. Quidam enim mira inedia corpus suum laniant, exterminantes, sicut ait euangelium, facies suas ut appareant hominibus ieiunantes” (Sent. II, 44, 5).
[9] “...id est non seruare intra conscientiam boni operis testimonium, sed in facie gloriari apud homines, non in corde apud Deum” (Sent. II, 40, 11).
[10] “Virgo carne non mente nullum praemium habet in repromissione. Unde et insipientibus uirginibus Saluator in iudicio ueniens dicit: Amen dico uobis, nescio uos. Vbi enim iudicans mentem corruptam inuenerit, carnis procul dubio incorruptionem damnabit” (Sent. II, 40, 7).
[11] “His autem, quos nulla praecedentia elemosinarum facta sequuntur, aeterni iudicis uoce sic dicitur: Esuriui et non dedistis mihi manducare; sitiui et non dedistis mihi bibere. Quibus iuste dicitur: Discedite a me maledicti in ignem aeternum, qui paratus est diabolo et angelis eius” (Sent. III, 60, 10).
[12] Ibid.