39
Путь к вере редко бывает прямым и очевидным. У иерея Алексия Максимова он начался в шахтерском поселке Тульской области, среди советской действительности, далекой от церковной жизни, и прошел через внутренний поиск, неожиданные встречи и серьезные испытания. Сегодня он – священник, кандидат теологии (доктор богословия, PhD), доцент Сретенской духовной академии и Папского Латеранского университета, автор двух научных монографий и многочисленных научных статей на русском и иностранных языках, член Союза писателей России, автор нескольких поэтических сборников, чьи стихотворения печатались в коллективных сборниках и выдвигались на Международные премии, участник Межкультурных проектов «Россия–Италия», представитель Русской Православной Церкви во взаимоотношениях с Ватиканом и специалист в области миссиологии, много лет проживший и учившийся в Европе. Его научный и личный опыт связан с глубоким погружением в западную христианскую традицию, но, как он сам признается, именно это привело его к еще более осознанному и глубокому пониманию православия.
– Я родился в маленьком шахтерском поселке, и окружающая атмосфера, конечно, никаким образом не способствовала ни религиозному воспитанию, ни тому, что когда-то я смогу стать священником. У меня всегда был какой-то поиск Истины. И плюс ко всему – сложные отношения со сверстниками. Вокруг был контингент рабочий, шахтерский, а мои родители были служащие. Отец служил в милиции, а мама была инженером на конденсаторном заводе. Мои отношения со сверстниками не складывались еще и потому, что я совсем не умел драться. И все недовольство, которое хотелось вылить на милицию, выливалось на меня, поэтому с детства я мечтал о том, чтобы выбраться из этого контекста. И конечно, всегда были вопросы, обращенные в никуда, по типу «неужели так можно?» или «где же правда?» и т. д. Искал правды, не знал, как еще называется эта правда. Ну вот, видно, Господь услышал это и Сам меня нашел.
Я родился и вырос в советское время. В то время старшеклассники устраивались летом подрабатывать на завод. Я прекрасно помню, что в конце 80-х годов началась мода на ношение крестиков, тогда этому уже особо не препятствовали и в школе к этому уже более-менее спокойно относились. Так вот, где-то у бабушки я откопал свой крестильный крестик и стал носить. Просто на себя повесил… И со мной стало что-то происходить. Кроме, как чудом, назвать я это не могу. Господь ведь всегда по-разному действует. Еще нельзя сбрасывать со счетов то, что наша семья была читающей. Телевизор не являлся главным элементом досуга, Интернета вообще не было, и все свободное время я читал книги. Знаменитый филолог и исследователь в области литературы Юрий Михайлович Лотман в своих воспоминаниях написал так: «Я тянулся к книгам, как алкоголик к своей бутылке». Эта фраза приложима ко мне в полной мере. Мне было интересно читать всё, но по большей части интересовало что-то о животных, так как была нежная любовь к ним и желание посвятить себя работе с ними.
Была у меня и тяга к искусству и творчеству. С детства я рисовал, пробовал сочинять стихи. Причем рисованию нигде не учился, музыке тоже, все как-то само из меня вылезало. Моя мама всегда говорила, что мне не нужны были компании, так как я всегда умел находить себе занятие. Думаю, это все повлияло в дальнейшем и сыграло свою роль, потому что стремление и тяга к каким-то знаниям были всегда.
К концу школы у меня созрело желание связать себя с филологией и поступить на филологический факультет. И я готовился. Но произошло чудо, во мне что-то треснуло и изменилось. Получилось так, что на жизненном пути появился один человек, которого я негласно называю своей крестной мамой, хотя она, конечно, ею и не была. Этот человек в самый сочельник Рождества, будучи у нас дома в гостях по случаю новогодних праздников, вдруг ни с того ни с сего стал рассказывать о празднике Рождества. Я, открыв глаза и рот, внимал каждому ее слову. Заметив это, она сказала: «Я поеду в церковь, хочешь со мной поехать?» И вот с этого момента, с Рождественского сочельника 1991 года, все началось. А дальше у меня уже никогда не было никаких сомнений, с чем связать свою жизнь.
– Я правильно понимаю, что Вы сразу поступили в Православный Свято-Тихоновский университет?
– Не совсем так. Туда я поступил довольно поздно. Документы были сданы в Тульский педагогический университет на филологический факультет. Но я не говорил родителям о том, что внутри себя я уже принял решение, что ухожу в монастырь. Радикализм в то время у меня был страшный. Я поехал сдавать вступительные экзамены в университет. Там выделили общежитие. Заехав в него, я бросил сумку, в которой особо ничего не было, и вместо экзаменов уехал в Троице-Сергиеву лавру. Там, думаю, и это было промыслительно, я попал на торжества по случаю летней памяти преподобного Сергия.
Помню, приезжаю я 16 июля часов в шесть, в лавре – пусто… Никого нет. Все-таки 91-й год, не то, как сейчас – большое количество туристов и паломников. Ходил по лавре, ничего не понимая, пока не зашел в Успенский собор. Попав в него, я почувствовал себя, наверное, как послы князя Владимира. Попал в Царствие Небесное, не знал, где я нахожусь – на земле или на небе. До этого момента я ходил в приходской храм, но там пели бабушки, поэтому, когда впервые услышал лаврский хор, залился слезами, стоял на службе и больше ни о чем не думал.
Когда впервые услышал лаврский хор, залился слезами, стоял на службе и больше ни о чем не думал
Там я познакомился с такими же романтиками, и мы поехали в Оптину пустынь поступать послушниками. Там мы нашли отца Венедикта, Царствие ему Небесное. Его тогда уже назначили архимандритом после отца Евлогия, будущего митрополита. Так вот он нас принял, поселил в башне. И тут на меня накатила страшная тоска. Представил себе образ рыдающих родителей, которые не знают, где я и что я. В общем, через три дня я сбежал из монастыря, не смог победить в себе этого чувства. Приехал домой. Решимости все это рассказать у меня не хватило, поэтому я написал всю эту историю на листочке, а сам ушел.
Мы жили в своем доме, у нас был сад, какие-то постройки. Скрывшись там, я слышал только вопли и рыдания, которые доносились из дома, когда читали мое письмо. Для родителей, которые никаким образом не соприкасались с верой, это было, конечно, трагедией.
Поступать в университет было поздно, так как экзамены уже закончились, а с другим потоком поступать было невозможно, но я уже и сам абсолютно ничего не хотел. Так как в неофитском состоянии, обретя веру, мне было уже все равно, и ни о чем я не думал. Родители все-таки заставили меня поступить в местный городской техникум вычислительной техники, что ко мне не имело никакого отношения. Технические науки – это самое ужасное, что могло быть в моей жизни, потому что я всегда был исключительно гуманитарием. Два месяца я там помучился и ушел. Дома сказал: «Вы можете меня распинать, расстреливать, но я больше не могу там учиться и буду работать в храме», потому что в то же время я стал помогать в храме, в который меня привели.
Где-то через год я перешел в другой храм, и тогда уже стали возникать идеи поступления в семинарию. Был 95-й год, сложное время, когда епархиальный архиерей, направляя кандидата, обязывался платить за него. Мой архиерей сказал, что платить он не будет и рекомендации не даст. Но меня все же допустили до сдачи экзаменов.
Я прожил месяц в лавре как трудник, это было разрешено. И не поступил. Не было рекомендации и не смог пройти медкомиссию из-за проблем со здоровьем. А пройти медкомиссию, как нам сказал нынешний митрополит Кузбасский Аристарх, а в то время – старший помощник инспектора Вадим Анатольевич Смирнов, – это главный экзамен, потому что нужны здоровые люди. Я вернулся, продолжал трудиться в храме и через год поехал в Санкт-Петербургскую духовную семинарию. Там меня сразу спросили, есть ли кому платить за мое обучение? Соответственно, сам я не мог оплачивать свое образование.
Оставался последний вариант. В 1997 году я поступил в Свято-Тихоновский на заочное, поскольку не имел возможности жить в Москве. Мы жили в Тульской области. Я продолжал работать в храме, который потом преобразовали в монастырь, в котором я стал директором воскресной школы, потом – регентом братского хора, параллельно учась в Свято-Тихоновском.
– Вы учились в Свято-Тихоновском университете. А затем продолжили образование в Папском Григорианском университете. Как так получилось?
– Дело в том, что по окончании Тихоновского мною была успешно защищена дипломная работа о католиках, точнее – об их миссионерской деятельности. Потом меня очень сильно рекомендовали в аспирантуру. И я поступил. Сдал кандидатский минимум и активно собирал материалы для диссертации. Но весь материл, что имелся тогда на русском языке, был мною исчерпан. Я понимал, что мне каким-то образом необходимо иметь доступ к иностранным источникам. Так получилось, что одна промыслительная встреча способствовала тому, что меня познакомили с отцом Киприаном (Ященко), который тогда был научным руководителем в Московской духовной академии у одного нашего игумена из монастыря. Отец Киприан служил Литургию, а я регентовал. После службы он спросил, чем я занимаюсь. Я поделился, что у меня проблемы с материалом. На что он сказал, что мне надо ехать в Рим. И отправил меня в Отдел внешних церковных связей (ОВЦС) к отцу Игорю Выжанову. Я, недолго думая, поехал. Объяснил ситуацию, и процесс закрутился. В то время председателем ОВЦС был нынешний Святейший Патриарх Кирилл. На моем прошении он написал, что для решения необходимо ходатайство руководства Тихоновского университета. Получив его от отца Владимира Воробьева, тогда еще митрополит Кирилл (Гундяев) вынес резолюцию, что до отъезда в Рим мне необходимо пройти своего рода искус в ОВЦС. И год я там был стажером в отделе по межхристианским отношениям.
В этот же год, что я трудился в ОВЦС, скончался Святейших Патриарх Алексий II. Так что рекомендательное письмо у меня было от Местоблюстителя Патриаршего престола, а когда комитет в Ватикане выносил решение, то митрополит Кирилл был уже Патриархом.
– К тому времени у Вас уже было знание языка?
– Зная, что через год мне надо ехать в Рим, я через знакомых нашел итальянскую семью и с одним из сыновей, Паоло, два раза в неделю занимался. Но знанием языка это было сложно назвать. Обиходные мелочи по типу «здравствуйте, до свидания, сколько стоит» я, конечно, знал. По приезде в Рим у меня был трехмесячный интенсивный курс итальянского в Тоскане. Июль, август, сентябрь мы занимались им каждый день.
– Там Вы служили в храме святой великомученицы Екатерины (главный храм Патриарших приходов в Италии), сейчас Вы служите в храме святой великомученицы Екатерины на Всполье (Американское подворье). Это одна и та же святая?
– Да, конечно.
– Как так вышло? Это специально или промыслительно?
– Думаю, все-таки это промыслительно, потому что я не знал о своем назначении и каких-либо предпосылках здесь, в Москве. Предполагалось, что меня назначат, по ходатайству митрополита Волоколамского Антония (Севрюка), в Северное викариатство, которое ему подчиняется. По крайней мере я на это надеялся. Помню, я поехал послужить на Преображение в лавру и перед Литургией всем сердцем просил у преподобного Сергия устроить мою жизнь здесь, в Москве. После 16-тилетнего отсутствия были определенные переживания, связанные с вхождением в новую реальность приходской жизни, которая за границей все-таки немножко отличается. Возвращаясь обратно, я получил сообщение от друга, в котором была ссылка на сайте Московской городской епархии о моем назначении. Это было очень неожиданно для меня. Я потом всем говорил, что святая Екатерина не отпускает меня и что я чувствую ее покровительство.
– Отец Алексий, у нас в Академии Вы преподаете курс «Катехизация и миссия (инославный опыт)». Почему будущим православным священникам важно изучить миссионерский опыт других христианских традиций?
– Мы часто, к сожалению, замыкаемся в себе и забываем золотую истину, которую высказал святитель Василий Великий в своем небезызвестном сочинении «Юношам, изучающим языческие сочинения»: «Мы должны быть как пчела, которая не на всякий цветок садится, но на который садится, берет всё, что ей нужно, оставляя нетронутым всё, что ей не нужно и таким образом приобретая пользу» (вольная интерпретация источника).
Я думаю, что этот образ, предложенный святителем Василием Великим, актуален всегда, в том числе и сегодня. Поэтому если речь идет даже о языческих сочинениях, то, что касается других христианских конфессий, у которых исторически опыт миссии и катехизации более разработан и углублен, я думаю, не надо бояться, а наоборот, уметь пользоваться тем, что западное христианство смогло сформировать. Здесь проблема нашего богословия, соприкасающегося с миссией. Ведь до сих пор мы никак не можем превратить миссиологию из прикладной дисциплины, которая изучает методы, способы и прочее, в настоящую миссиологию как богословское размышление и рефлексию о миссии. Вот это самая большая проблема, по моему мнению. И в этом смысле западная миссиология дает очень много ответов на пункты, на которые православному богословию очень важно заострить внимание.
– Долгое время Вы находились в Риме. Вас не пытались там склонить в католицизм? Как Вы сохранили верность православию? Простите, если задаю слишком личный вопрос.
– Все в порядке. Смешнее всего, когда я приехал за рекомендацией к отцу Владимиру Воробьеву, и мы сидели друг напротив друга, он, читая мое прошение, в котором я разъяснял ситуацию, зачем мне надо ехать в Рим, поднял глаза и спросил: «Вы там не останетесь?» В смысле – не перейду ли я, а не в смысле физического присутствия. Ведь по итогу я пробыл там 16 лет.
На самом деле я хочу сказать очень важную вещь. Себе я ответил на этот вопрос сразу же. Чем ближе ты знакомишься с другим явлением, в данном случае речь идет о близком знакомстве с католицизмом, тем меньше желания и соблазнов у меня было. Это не значит, что там все плохие и там какая-то секуляризация, обмирщение и т. д. Речь идет не только о личных контактах и дружеском общении, но и о погружении в самое сокровенное католическое богословие, потому что все обучение: сначала лицензиат, потом докторантура – все это было связано непосредственно с изучением западной литературы, западных источников, погружением в богословскую литературу, дискуссии с профессорами и богословами, это очень обогатило. Я считаю, что это большое богатство, которое мне дал заграничный опыт.
Речь идет о том, что чем больше я это изучал, тем больше становился православным. В том смысле, что я начал лучше чувствовать нашу традицию и те вещи, которые, может быть, не было с чем сравнивать, поэтому они ценились меньше, чем стали цениться за границей при сравнении с другой христианской традицией, поэтому такого соблазна никогда не было. А что касается переманиваний, то после Второго Ватиканского Собора католики не занимаются этим делом. Конечно, кто-то может говорить о превосходстве и так далее, но явного прозелитизма и желания переманить – такой программы у них не стоит, и я никогда не сталкивался с этой проблемой за все годы нахождения там. Более того, я видел глубокий интерес и уважение к православию и нашей традиции. Очень много слышал комплиментов, которые сводились к тому, что вы молодцы, сохранили много из того, что мы потеряли.
– Как Вы стали преподавать в Сретенке? Какие темы вызывают у студентов наибольший интерес?
– Этим я обязан отцу Иоанну (Лудищеву), который тогда был проректором по учебной работе. Мне еще тогда пришло письмо из семинарии, в котором сообщали, что меня нашли через Российский индекс научного цитирования по научным статьям, и отец Иоанн просит прочитать курс по инославной миссии. Можно сказать, меня нашли по моей профессиональной деятельности. Когда я прилетел, мы тепло встретились с отцом Иоанном, и я согласился. Первое время было трудно: весь объем, рассчитанный на семестр, нужно было уложить в неделю. Было тяжело и мне, и студентам: им приходилось высиживать по три пары каждый день.
– А что сейчас вызывает у них наибольший интерес?
– Вопросов много. В первые годы студенты говорили, что им интересен мой «нестандартный» подход к подаче материала. Человек может много знать, быть умным, но не иметь таланта донести знания. Я не хочу себя хвалить, но многолетний преподавательский опыт здесь играет роль. Кроме того, когда ты сам пережил какой-то опыт, ты передаешь его совсем иначе, чем тот, кто просто прочитал о нем в книгах. Наши студенты – люди думающие, и им интересна другая христианская традиция. Мы все-таки братья, мы христиане. И важно понимать, как другие христиане подходят к тем или иным вопросам.
Изначально курс был посвящен католическому опыту, но теперь он расширился до годового и включает еще и протестантский мир. Католический всегда вызывал чуть больше интереса: наверное, из-за своей красочности, богатства истории, да и приключенческих фильмов. Например, та же тема крестовых походов, если подавать ее в определенном ключе, становится очень увлекательной. Что касается современности, студентам интересно, как Католическая Церковь сегодня отвечает на вызовы, которые стоят и перед нашим обществом, и перед нами.
– Что сегодня для Вас как для священника и преподавателя самое важное в передаче будущим пастырям того, что касается миссии Церкви?
– Это очень сложный вопрос. Я могу многое перечислить, но всё сводится к одному: к свидетельству собственным примером жизни. Если нет подлинной христианской жизни, никакие методики, средства, спонсоры, строительство храмов и золочение куполов не помогут. Покойный Святейший Патриарх Алексий II говорил: «Мы понастроим храмов, озолотим купола, а кто в этих храмах будет молиться?» Современному человеку словами уже ничего не докажешь. Все методологии прекрасны и интересны, но главное – самому научиться это видеть, чувствовать, жить этим и уметь передать другим. У преподавателя должны гореть глаза, когда он читает свой предмет. Всегда передается только то, чем ты живешь. В православии это не должно забываться.
Мы часто ругаем Запад, но сами увлекаемся западными технологиями и внешними приемами, которые, как нам кажется, способны всё изменить. Но качественно изменить можно только самого себя – и уже через это влиять на окружающих. Нужна прежде всего подлинная христианская жизнь, искренняя любовь. Один философ сказал: «Слова опровергаются словами, но чем можно опровергнуть жизнь?» Если посмотреть на всю историю Церкви, кто были главные миссионеры? Кто объединял вокруг себя тысячи и спустя века продолжает влиять на людей? Не те, кто бегал с отчетами, а те, кто наводил порядок в собственной душе. И через эту святость они притягивали к себе других. Я считаю это самым главным. Об этом у меня вышла книга «Русское монашество и миссия». В ней миссия монашества рассматривается не столько с исторической точки зрения, сколько с точки зрения аттрактивной миссии, как аскетический подвиг влиял на окружающий мир – не просто на мирян, но и на русскую интеллигенцию, литературу, философию, а уже через все это продолжает влиять и сегодня, приводя к Единому Истинному Богу.
Беседовал диакон Сергий Архутич