27
Я, например, не специалист в архитектуре. Но, выйдя на площадь Сретенского монастыря и увидев рядом с большим храмом небольшой белый храм у ворот – слева белое здание, – я могу задуматься: какого он века? Можно посмотреть в интернете, но надо же и свою голову развивать. Я не специалист в архитектуре, но, увидев такой храм в любой точке Москвы, достаточно уверенно скажу, что этот храм – XVII века. Потому что в XVIII веке уже сложилась совершенно другая архитектурная и художественная парадигма. Стиль возник другой – из-за влияния Петра I и Европы – и сохранялся в XVIII–XIX веках, до Александра III, до 60 – 70-х годов XIX века, когда начались процессы, похожие на то, что мы сейчас переживаем. Мы сейчас переживаем цивилизационный переход: мы перестали чувствовать, что обязаны следовать европейскому пониманию красоты, справедливости, политики и многого другого – включая представления о гендере, воспитании, браке. На Западе все это отличается от нашего представления. Это очевидно. И мы недавно начали этот процесс – по большому счёту, с началом специальной военной операции.
70-е годы XIX века были похожей точкой, когда Россия начала разворачиваться и всматриваться в себя. И это имело измерение не только в международной политике, но и в эстетике – появился новый стиль.
Вспомните Красную площадь. С одной стороны – Василий Блаженный, а напротив –два здания Исторического музея, красные, очень выразительные. Они построены в конце XIX века – как раз в то время, когда Александр III и последовавший за ним Николай II начали много внимания уделять русской старине. И эти здания очень отличаются от многих европейских строений того времени, они тесно связано с пониманием русского места, русской красоты, русского логоса.
Сегодня, к сожалению, подобного пока в Москве нет. Мы восхищаемся нашим Сити, фотографируем его, когда едем по Третьему кольцу, гуляем по Кутузовскому проспекту или катаемся на теплоходах по Москве-реке. Но на фотографиях Сити мы не сможем распознать, что это Москва: точно такие же небоскребы, спирали, здания есть в Гонконге, Шанхае, Дубае, Нью-Йорке, Атланте и так далее. Там нет специфики.
А вот если вы увидите китайскую пагоду – вы скажете: «Это Китай». Если вы увидите русский храм, вы скажете: «Это русский храм». Если вы увидите европейский, французский дворец, вы скажете: «Да, это европейская столичная архитектура, это Версаль, Лувр, Пале-Рояль...» То есть там стиль сохранился.
Сегодня эту связь мы теряем. Этому процессу нужно сопротивляться, а связь – восстанавливать. У каждого из нас есть выбор, и мы его делаем постоянно. И я надеюсь, что ваш выбор, ваша работа, ваши труды будут связаны с тем, о чем я сегодня старался говорить: с русской красотой и с необходимостью служения этой красоте, с пониманием того, что художник – это важнейшая функция.
Когда мы говорим «мы русские», мы имеем в виду именно красоту: русское понимание красоты, русское понимание идеальной композиции, русское понимание мелодии. То, что поет женщина своему ребенку во время кормления грудью, колыбельная, уже имеет мелодический строй, который отличается от той песни, которую поет женщина, кормящая своего ребенка в Африке. Там другая мелодия, другой строй; он будет откладываться в голове этого ребенка с первых дней его жизни. И умирать этот человек будет в этом пространстве, которое сформировано: наш мозг сформирован этой красотой. Он сформирован не знаниями. Он сформирован этой информацией, которая имеет отношение к эстетике, которая очень плохо описывается. Об этом сложно говорить – о том, о чем мы сегодня пытаемся говорить. Это легче чувствовать.
Поэтому «окультуривать» себя, развивать «чувствилище», способность чувствовать, способность воспринимать красоту – это наш долг. Я так считаю. И в меру своих сил я этому служу.
(Продолжение следует.)