16
Аннотация: В статье рассматриваются образы телесных скорбей и болезней, представленные в 37-м псалме, который входит в состав право-славного богослужения, являясь частью Шестопсалмия. Материалом исследования служит церковнославянский текст Псалтири, используемый Русской Православной Церковью, а также святоотеческие толкования. Особое внимание уделяется тому, что псалом в богослужении воспринимается не только как библейский текст, отражающий исторические обстоятельства его составления, но и личная молитва каждого христианина. В этом ключе различные варианты толкования становятся применимыми и значимыми для каждого молящегося. В тексте псалма описываются различные телесные скорби. В святоотеческой традиции они истолковываются по-разному. Существуют буквальные объяснения страданий псалмопевца, понимаемых как физическая болезнь, постигшая его вследствие греха. Наряду с этим встречаются тол-кования, рассматривающие страдания плоти как выражение тяжести греха либо как указание на зарождение похоти в телесных органах. При этом наиболее распространенным является аллегорический метод интерпретации, при котором телесные образы переносятся на духовные недуги. Включение 37-го псалма в состав православного богослужения позволяет каждому христианину воспринимать его слова как собственное обращение к Богу, что придает исследованию практический богословский смысл.
***
История литургического употребления псалмов уходит корнями в ветхозаветную богослужебную практику: они исполнялись как в храмовом богослужении — при принесении жертв [Скабаланович 2008: 11], так и в синагогальном, где псалмы читались перед началом собрания [Там же: 16].
Христианская богослужебная традиция, формировавшаяся под пря-мым воздействием иудейской, также переняла практику пения и чтения псалмов, которые стали ее неотъемлемой частью [Там же: 48–57, 90–106]. Уже в эпоху становления христианского богослужебного круга псалмы занимают в нем важнейшее место, постепенно образуя основу молитвенных правил.
Уже к IV в. складывается понимание псалмов как молитв, приуроченных к определенному времени суток [Постановления апостольские 1864: 59; Иоанн Кассиан Римлянин, прп. 2016: 65], а также к различным обстоятельствам человеческой жизни [Афанасий Великий, свт. 1903: 15–29].
В обозначенный период обнаруживается тенденция к интерпретации псалмов как личной молитвы каждого верующего. Особое значение в этом отношении имеют рассуждения свт. Афанасия Великого. Подчеркивая уникальное место Псалтири среди прочих книг Священного Писания, он ука-зывает, что псалмы становятся словами молитвы для каждого христианина: «В других книгах, что говорят святые и о чем они говорят, то чита ющие относят к тем именно, о ком это написано, да и слушающие отличают себя от описываемых лиц, о которых идет речь... Но кто берет в руки книгу Псалмов, тот... псалмы читает уже как собственные свои слова; да и слушающий, как будто сам от себя произнося это, приходит в умиление, и все речения песнопений делаются ему близкими, как бы действительно его собственные [Там же: 11–12].
Современное православное богослужение, в основе которого лежит суточный круг, также в значительной степени строится на псалмопении. Некоторые псалмы в нем неизменно исполняются в определенной части богослужения. Одним из наиболее ярких примеров является Шестопсалмие — группа из шести псалмов, традиционно читаемая в начале утреннего богослужения [Кашкин 2010: 66]. В этот корпус входит и 37-й псалом.
Его содержание отличается богатством образов, среди которых значительное место занимают физические страдания и скорби. В православной герменевтической традиции они получают различное объяснение: одни толкователи усматривают в них указание на реальные физические страдания и бедствия [Толковая Библия 2009: 292–293; Троицкий 1904: 177–178; Феофан Затворник, свт. 2002: 27], другие — на духовные недуги и действие враждебных сил [Амвросий Медиоланский, свт. 2022: 293; Афанасий Великий, свт. 2011: 130–131; Василий Великий, свт. 2008: 551–552; Евфимий Зигабен 1907: 296, 299; Феодорит Кирский, блж. 2004: 133; Юнгеров 1915: 38].
Учитывая, что псалмы в православной литургической практике выполняют не только дидактическую, но и молитвенную функцию и «слушающий читающего принимает псалом за песнопение о нем самом» [Афанасий Великий, свт. 1903: 13], важно рассмотреть толкование указанных образов с точки зрения того, как они звучат для верующего, участвующего в богослужении.
Следовательно, цель настоящей работы заключается в определении того, каким образом в православной герменевтической традиции истолковываются образы телесных скорбей и болезней в 37-м псалме, выявлении границ буквального и аллегорического их понимания и установлении бо-гословского значения данных образов для литургического использования Псалтири.
Нужно также отметить: в богослужении Русской Православной Церкви используется церковнославянский перевод Псалтири, основанный на греческом тексте Септуагинты [Юнгеров 1902: 550]. Данный перевод, имеющий актуальное литургическое применение, представляется наилучшей основой для анализа образов Шестопсалмия.
При этом при обращении к экзегетической традиции необходимо ориентироваться преимущественно на толкователей, которые работали с греческим или церковнославянским текстом Псалтири, поскольку масоретский (еврейский) текст хотя и имеет собственную богословскую ценность, тем не менее отличается от греческого и, по справедливому замечанию М. Г. Селезнева, не может рассматриваться как непосредственный оригинал для текста Септуагинты [Селезнев 2008: 61].
В 37-м псалме ярко представлены образы физического страдания. Обращение к его надписанию показывает, что автором является пророк Давид: Ѱало́мъ дв҃дꙋ, въ воспомина́нїе ѡ҆ сꙋббѡ́тѣ [Псалтирь Следованная 1993: 47]. Большинство православных толкователей сходятся во мнении, что данный псалом был написан пророком в период несчастий и бедствий, которые по-стигли его вследствие личного греха [Евфимий Зигабен 1907: 295; Васи-лий Великий, свт. 2008: 375; Афанасий Великий, свт. 2011: 129].
При этом в качестве основного греха традиционно рассматривается прелюбодеяние Давида с Вирсавией и последовавшее за ним преднамеренное устранение ее мужа Урии [Афанасий Великий, свт. 2011: 129]. О характере бедствий приводятся различные предположения: «убиение Амнона, самовластие Авессалома, совет, поданный против него Ахитофелем, злословие Семея и все прочее» [Феодорит Кирский, блж. 2004: 132].
В целом, святые отцы и толкователи Псалтири едины в том, что Давид впал в тяжкий грех, за которым последовали многочисленные скорби. Их описание в 37-м псалме носит разнообразный характер и включает, помимо прочего, образы болезни и страдания плоти. История пророка Давида напоминает верующим об их собственных грехах, делая слова псалмопевца личной покаянной молитвой.
В 37-м псалме встречаются описания болезней различных органов человеческого тела: Нѣ́сть и҆сцѣле́нїѧ въ пло́ти мое́й ѿ лица̀ гнѣ́ва твоегѡ̀, нѣ́сть ми́ра въ косте́хъ мои́хъ ѿ лица̀ грѣ̑хъ мои́хъ (ст. 4); Возсмердѣ́ша и҆ согни́ша ра̑ны моѧ̑, ѿ лица̀ безꙋ́мїѧ моегѡ̀. Пострада́хъ и҆ слѧко́хсѧ (скорчился, согнулся [Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 25. 2000: 151]) (ст. 6–7);ꙗ҆́кѡ лѧ́двїѧ моѧ̑ напо́лнишасѧ порꙋга́нїй, и҆ нѣ́сть и҆сцѣле́нїѧ въ пло́ти мое́й.(ст. 8).
Существует буквальный подход к толкованию подобных мест Псалтири. Согласно ему, автор псалма действительно испытывает физическую немощь, которая понимается как кара Божия: «Карой была какая-то болезнь, которая поразила Давида и, по его образному выражению, заставляла страдать не только его тело, мускулы, но и кости, т. е. внедрилась очень глубоко» [Толковая Библия 2009: 292]. Причина страданий видится в совершенном грехе: «Нет возможности терпеть удары и раны, какие Господь наносит карающей десницей Своей в праведном гневе Своем» [Троицкий 1904: 177].
Ж.-К. Ларше отмечает: святоотеческая традиция в ряде случаев указывает на связь болезней с греховной сущностью человека [Ларше 2016: 55]. Так, например, прав. Николай Кавасила пишет: «Иногда случаются и телесные болезни, которых причина заключается в злонравии души» [Николай Кавасила, прав. 2015: 188].
Зачастую немощь может быть послана человеку как прямое следствие конкретного согрешения. Однако при этом святые отцы указывают на необходимость видеть в подобных обстоятельствах не только кару, но и врачевание: болезни «заставляют человека через осознание телесной немощи выявить истинные недуги своей души, а также свою удаленность от Бога» [Ларше 2016: 57].
Вместе с тем вопрос о взаимосвязи между болезнью и личными грехами требует осторожного подхода и рассуждения. Необходимо учитывать: «Нет непосредственной связи между здоровьем тела и души, как и между физическими страданиями, болезнями и прегрешениями человека. Страдания и недуги одинаково поражают праведников и грешников» [Там же: 51]. Поэтому при рассмотрении 37-го псалма как текста личной молитвы православного христианина буквальное восприятие болезней, описываемых в нем, оказывается возможным лишь в ограниченных редких случаях.
Некоторые образы болезненных состояний святые отцы и толкователи Псалтири рассматривают как свидетельство тяжести греха, отразившейся на физическом состоянии человека. Так, свт. Василий Великий указывает, что псалмопевец, осознавая тяжесть совершенных им грехов, сам налагает наказание на собственное тело: «Мою плоть, которой я совершил прегрешение, я [также] предал наказанию, карая и наказывая сам себя различными карами» [Василий Великий, свт. 2008: 550].
Этой мысли следует и монах Евфимий Зигабен. Толкуя слова несть мира в костех моих от лица грех моих (Пс. 37, 4), он отмечает, что речь идет об отсутствии «твердости и стойкости в костях тленных, или душевных» [Евфимий Зигабен 1907: 296]. В его понимании образ костей охватывает не только физическую составляющую человеческой природы, но и его душевное состояние, подверженное внутреннему расстройству вследствие греха.
(Продолжение следует.)
Аспирант Сретенской академии Денис Миронюк
Статья из журнала «Сретенское слово»