30
В начале 90-х был день – я священник с 1992-го года, – когда два человека пришли ко мне на исповедь. Шел, наверное, 93-й год: инфляция тогда доходила до 20-25% в месяц, полное обнищание народа. Сначала пришла женщина. Она нянечка в доме малютки – там, где родители отказываются от детей, оставляют их на попечение государства, причем дом малютки для детей с тяжелыми патологиями. У нее на попечении примерно пятнадцать детей. (У кого есть младшие братья и сестры, тот знает: малыш требует внимания одного взрослого нон-стоп 24 часа в сутки.) А она одна на пятнадцать чужих детей – их надо мыть, перепеленывать (памперсов тогда еще не было), кормить из бутылочки. У них все болит, они кричат, зовут маму, им больно, плохо – а мамы нет. За это нянечка получает копейки, на которые можно прожить неделю. Я тогда был молодым; говорю: «Давайте мы вам как-то поможем всем приходом, приходите к нам в трапезную обедать». Тогда это было большой помощью. А она отвечает: «Батюшка, у меня все нормально». И я вижу перед собой лицо и глаза абсолютно счастливого человека. Человека, который отдает и этим абсолютно счастлив. Почему? Потому что Бог отдает. Бог от нас ничего не требует.
Если мы обретаем любовь, похожую на любовь Бога к человеку, мы только отдаем – вплоть до умирания на Кресте.
Я поразился: может быть, это самый счастливый человек, которого я видел в своей жизни. Притом, что жизнь у нее такая тяжелая.
В этот же день пришла исповедоваться другая женщина – жена мини-олигарха с Рублевки. У нее было горе. Это реальная история одного дня. Горе состояло в следующем: муж купил и подарил ей ахалтекинского коня, но не достроил конюшню на Николиной горе. Он ее обидел. Я видел лицо несчастного человека. Вопрос не в том, что у тебя есть, а в самом принципе. Если ты любишь, потому что получаешь, ты обречен – ты эту любовь потеряешь. Повторюсь: Богу от нас ничего не нужно. Бог самодостаточен, Он обладает абсолютным благом, абсолютным блаженством. Он и есть благо и блаженство.
Если влюбленных молодых людей спросить: «Что такое любовь?» – обычно отвечают: «Это самое прекрасное чувство на земле». Согласны мы с этим? В общем, согласны. И эта позиция ведет к тому, что мы любовь теряем. Почему? Объясню. Когда мы сводим любовь к чувству, мы обречены ее потерять. Чувства прекрасны, пусть они будут на своем месте. С чувства влюбленности семья должна начаться – все должно быть на своем месте. Но влюбленность всегда проекция моих ожиданий и мечтаний на человека, который может им совершенно не соответствовать. Помните, у Пушкина Татьяна, еще даже слова с Онегиным не сказав, он только в комнату вошел, «в мыслях молвила: вот он!». Она его назначила на это место. И это почти всегда разбивается. Чувства сегодня есть, а завтра нет. Любовь ушла, завяли помидоры. Чувства остыли, кончились – все бывает: «Прости, любимая, я буду давать тебе алименты на наших четверых детей, но у меня теперь чувства к другой женщине».
В чем здесь «западня»? В том, что эмоциональная, чувственная окраска любви – это самое ее начало, ее старт. На этом нельзя останавливаться. У нас есть поразительная история одного приходского брака. Они познакомились в наших детских лагерях, подружились, полюбили друг друга, повенчались у нас на приходе, свадьбу играли в нашем приходском зале. Сейчас переехали в другой город – муж, жена, двое детей. И муж рассказывает такую историю: «Я просыпаюсь утром, смотрю на нее и думаю: что эта женщина делает в моей постели, в моей квартире, в моей судьбе? Почему она? Я варю ей кофе, тонко режу яблоко и сыр, как она любит, подхожу, ставлю на тумбочку». И дальше потрясающие слова: «И через час я люблю ее так же, как в тот день, когда делал предложение». Нельзя – даже при потере чувств, при их остановке – говорить, что любовь кончилась. Любовь – это добродетель воли. Моя воля направлена на этого человека. И тогда любое движение чувства в сторону другого человека встретит с моей стороны противостояние. Я не позволю себе увлечься другой женщиной, потому что моя воля направлена на мою жену. У меня есть задача – сделать ее счастливой.
Обычно мы создаем семью, потому что хотим стать счастливыми: нам кажется, что в этом человеке мы получим то, чего нам не хватает для счастья. И получим – но если будем делать счастливым его.
Был у меня такой эпизод, когда распадалась одна приходская семья. Муж там оказался, к несчастью, болезненным эгоистом. Я усадил его на скамеечку, и мы проговорили два с половиной часа. Во всем, с его точки зрения, была виновата жена. Я спрашиваю: «А бывает вообще, чтобы в паре был виноват только один?» Сказать «да» он не может – отвечает: «Наверное, нет». Я говорю: «Я вот не могу до тебя достучаться. А сам ты можешь сказать, в чем твоя ошибка?» Он подумал: «Да, я ошибся». Я думаю: сейчас он скажет, я зацеплюсь, раскручу разговор. А он говорит: «Я с самого начала был с ней слишком мягок». Тут мне это надоело, и я спрашиваю: «Слушай, а когда ты женился, ты вообще хотел сделать ее счастливой?» И он отвечает: «Какая интересная мысль, батюшка. Я об этом не думал». А человеку четвертый десяток – взрослый, вменяемый мужик с детьми, и он об этом не думал. Он хотел получать по максимуму.
Когда твоя воля направлена на то, чтобы этому человеку было хорошо, ты завариваешь кофе, режешь сыр – и любовь восстанавливается у тебя как чувство. Любовь приходит и уходит волнами, если это только чувство: сегодня есть, завтра нет. Если делать ставку на это, мы неизбежно будем терять семью за семьей.
Дальше очень важное забытое и осмеянное понятие – целомудрие. Нам сейчас кажется, что целомудрие – это в основном соблюдение седьмой заповеди: «Не прелюбодействуй». Это не так. Целомудрие – это любовь целостного человека к другому целостному человеку. Бог любит нас так. Мы надеемся на это и просим Его об этом. Он любит нас в детстве, в молодости, в старости и немощи. В нашей болезни, в наших ошибках и грехах мы все равно всегда опираемся на Божью любовь.
Любовь меня целого к моей целой жене выражается в том, что я люблю ее на всех уровнях ее бытия. Поэтому я не могу любить ее душу и сердце, а тело другой женщины. Иначе это свидетельство, что я раздроблен, разрушен.
Есть прекрасная история про женатого мужчину. Он встретил друзей, выпил, упал где-то в лужу, испачкался, гулял и вернулся домой в два часа ночи, забылся. Утром просыпается – жена уже ушла на работу – и думает: все, развод, не простит. А одежда постирана, на кухне записка: «Любимый, завтрак в холодильнике, чай в термосе». Он весь день ждет вечера, переживает. Вечером жена приходит, он спрашивает: «Милая, почему?» Она говорит: «Знаешь, я сначала и правда хотела убить тебя сковородкой. Ты весь был грязный, и когда я стала стаскивать с тебя джинсы, чтобы постирать, ты заорал на меня: "Не смей, я женат". И я тебе все простила».
Понимаете, когда воля человека направлена на жену – все, нет вариантов. И только в этой ситуации человек может дорасти до настоящей любви. Иначе он похож на того, кто ест только торт, – понятно, что он заболеет. Настоящее глубокое погружение и счастье бывает только в долгом единственном браке. В Церкви, как вы знаете, развода нет. Нет процедуры, потому что нет механизма: никто не может сказать «я вас развожу». Церковь может дать разрешение на повторное венчание, если первый брак умер, – с сожалением, с горечью это констатировав. Но в принципе Церковь всегда борется за сохранение первого, единственного брака. И целомудренная, целая любовь к моей будущей жене начинается с юности. Я храню верность своей жене до брака, во время брака и даже после брака. Поэтому овдовевший священник не может жениться второй раз – не потому, что к нему предъявляются какие-то особые нравственные требования. Нет, это обычные ожидания от брака любого христианина, просто к священнику они предъявляются полностью, потому что его семья должна быть образцом для прихожан. Это о целомудрии как принципе брака. К сожалению, сейчас это разрушено. И то, что пары в таком количестве живут в телесных отношениях до брака, – одна из главных причин, почему потом семья не получается.
(Продолжение следует...)