Вчера, 18:22 22

Акафист Пресвятой Богородице является одним из величайших памятников византийской гимнографии и образцом церковной поэзии. Созданный, по преданию, в VI веке преподобным Романом Сладкопевцем[i], этот гимн на протяжении веков остается неиссякаемым источником учения Православной Церкви о Пресвятой Богородице и молитвенным обращением к Ней. 12 кондаков и икосов акафиста выстраиваются в стройную композицию, последовательно раскрывающую тайну Боговоплощения и величия Приснодевы Марии.

Заключительные двенадцатые кондак и икос занимают особое место в структуре акафиста, венчая все предшествующие песнопения и представляя собой богословский и поэтический синтез. Если предыдущие части гимна последовательно воспевали отдельные моменты евангельской истории, различные именования Богородицы, а также вероучительные истины о Ней и Ее Божественном Сыне, финальный икос собирает воедино все образы и символы, создавая целостную картину почитания Пресвятой Девы.

Они провозглашают главную идею христианского благовестия — весть об искуплении человечества от власти греха и смерти, совершенном через вочеловечение Сына Божия[ii].

Каждое слово этих гимнов несет в себе не только буквальное значение, но вскрывает и целый ряд библейских аллюзий, со своими святоотеческими толкованиями.

Анализ двенадцатых кондака и икоса акафиста Божией Матери стремится показать, как церковнославянский язык становится особенным инструментом для выражения невыразимой тайны Божией.

Всех долгов Решитель человеком

Двенадцатый кондак акафиста Богородице на церковнославянском языке содержит слова: Благода́ть да́ти восхоте́в, долго́в дре́вних, все́х долго́в Реши́тель челове́ком, прии́де Собо́ю ко отше́дшым Того́ благода́ти, и раздра́в рукописа́ние, слы́шит от все́х си́це: Аллилу́иа[iii].

Их можно понимать так: «Искупитель всех людей пожелал простить давние долги и по собственной воле поселился среди тех, кто благодать Его покинул, разорвал начертанное рукой и отовсюду слышит: Аллилуйя!»[iv].

Эти слова раскрывают центральную идею христианского благовестия о спасении. Ключевым здесь является существительное Реши́тель. «Словарь русского языка XI-XVII вв.» не содержит данное слово, однако передает значения глагола реши́ти, от которого оно образовалось. Они таковы: 1. развязать, освободить от уз; 2. разрешить, прекратить; 3. простить грехи; 4. вскрыть запечатанное; 5. разгадывать[v].

То есть, именование Господа Реши́телем указывает на Него как Искупителя, освобождающего человечество от долго́в дре́вних — рабства греху и смерти.

Образ долгов имеет библейские корни: в молитве Господней Спаситель провозглашает: И оста́ви нам до́лги на́ша, я́ко и мы оставля́ем должнико́м на́шим (Мф. 6:12), а апостол Павел пишет о рукописании, которое было составлено против людей: Истреби́в е́же на нас рукописа́ние уче́ньми, е́же бе сопроти́вно нам, и то взят от среды́, пригвозди́в е́ на Кресте́ (Кол. 2:14).

Именно на это место Священного Писания указывает выражение кондака раздра́в рукописа́ние. Святитель Иоанн Златоуст в толковании на послание к колоссянам объясняет: «Смотрите, как бы мы снова не стали подчиненными тому договору. Христос пришел однажды; Он нашел рукописание нашего отца, то самое, которое написал Адам. Он в начале подписал долговое обязательство, а мы увеличили долг нашими грехами. Отсюда произошли проклятие, и грех, и смерть, и осуждение от закона — и все это уничтожил Христос и даровал прощение»[vi].

Слов о до́лг в церковнославянском языке имеет более широкую семантику, чем в современном русском. Согласно М. Фасмеру, данное существительное этимологически восходит к праславянскому *dъlgъ — «длинный». Первоначальная его семантика — «то, что протянуто во времени, отложено»[vii].

В церковнославянском языке слово развило два основных значения: материальное (денежный долг) и духовное (нравственное обязательство, грех как должное, справедливое перед Богом)[viii]. В тексте кондака актуализируется второй лексико-семантический вариант.

Таким образом, выражение до́лги дре́вних восходит к грехопадению Адама (А от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь (см. Быт. 2:17), а их уничтожение совершается Христом долгое время спустя — через Крестную жертву и Воскресение.

Вознесем Богородице песнь

Икос открывается словами: «Пою́ще Твое́ Рождество́, хва́лим Тя вси, я́ко одушевле́нный храм, Богоро́дице: во Твое́й бо всели́вся утро́бе содержа́й вся руко́ю Госпо́дь, освяти́, просла́ви и научи́ вопи́ти Тебе́ всех»[ix].

Их можно понимать следующим образом: «Воспевая чудесное Рождество, вознесем Богородице песнь, как храму одушевленному: во чреве Твоем поселился вселенную в руках держащий Господь, Он освятил его и прославил, и нас научил взывать»[x].

Образ Богородицы как одушевле́нного хра́ма восходит к ветхозаветному образу скинии — первого земного дома Господня. И построят Мне святилище, и буду Я пребывать среди них (Исх. 25:8) — указывает Бог Моисею.

Богородица становится новой скинией, ибо в Ее чреве, как в святилище, пребывает Господь Иисус Христос. Преподобный Андрей Критский приводит следующие слова в честь Божией Матери: «Сколь величественными именами Она украшена, и как выразительно во многих местах Писания показана. Так, желая говорить о Ней, оно именует Ее Девой, Отроковицей, Пророчицей, далее — Брачным Чертогом, Домом Божиим, Храмом Святым, Второй Скинией, Святой Трапезой... и другими именами, какими знаменитые истолкователи Духа по таинственному воззрению на символы Ее именуют»[xi].

Страдательное причастие одушевле́нный в церковнославянском языке означает «имеющий душу, живой»[xii]. Этот образ указывает на то, что утроба Богородицы стала местом особого присутствия Божия, подобно Святому Святых в ветхозаветном храме: И сделай завесу из голубой, пурпуровой и червленой шерсти и крученого виссона; искусною работою должны быть сделаны на ней херувимы (Исх. 26:31).

Важной особенностью богородичных гимнов в православной гимнографии часто является антитеза — соединение несоединимого. Подобный богословский парадокс Воплощения Господа выражен в икосе словами: Во Твое́й бо всели́вся утро́бе содержа́й вся руко́ю Госпо́дь — рус. «Тот, Кто содержит всю вселенную, Сам вмещается в утробе Девы».

Причастие содержа́й – действительное причастие, настоящего времени, полная форма, муж. р., един. ч., Им. п., образовано от глагола содержа́ти с семантикой «держать вместе, поддерживать в существовании»[xiii], указывая на промыслительное действие Божие в мире. Святитель Иоанн Златоуст об этой великой тайне говорит: «Он, имея во своей власти всяческая, сам содержится утробою Девическою»[xiv].

См.. также: вси – определит. местоимен., м. р., мн. ч. Им. п.

Вся – определит. местоимен., кратк. ф., ср. р., мн. ч. В. п.

Бо – союз, подчинительный, причины.

Радуйся, Невесто неневестная

Икос содержит двенадцать хайретизмов — прославлений, построенных по принципу параллелизма.

Первая пара прославлений раскрывает тему святости Богородицы. Ра́дуйся, селе́ние Бо́га и Сло́ва; ра́дуйся, свята́я святы́х бо́льшая — рус. «Радуйся, скиния Бога и Слова, Радуйся, Святое Святых превзошедшая!»

Слово селе́ние в церковнославянском языке означает «жилище, обитель»[xv]. См. греческий эквивалент — σκηνὴ — «букв. палатка, шатер, скиния или, шире, жилище»[xvi]. Очевидно, здесь аллюзия и на ветхозаветную скинию Завета, и на однокоренной термин ἐσκήνωσεν, употребленный в Евангелии от Иоанна, буквально означающий «устроил шатер» и переводимый как «Слово поселилось с нами (устроило у нас шатер)» (Ин.1:14).

Выражение свята́я святы́х бо́льшая использует сравнительную степень прилагательного для указания превосходства новозаветного храма — Богоматери — над ветхозаветной святыней.

Ра́дуйся, честны́й ве́нче люде́й благочести́вых, ра́дуйся, честна́я похвало́ иере́ев благогове́йных» — рус. «Радуйся, досточтимый венец царей благоверных, Радуйся, славная похвала священников благоговейных!»

Данные пары хайретизмов отражают византийское представление о так называемой симфонии христианской Церкви и христианского государства, каковым себя осознавала Византийская империя во второй половине первого христианского тысячелетия[xvii], то есть к моменту создания гимна.

Богородица именуется честны́м венце́м, то есть царской короной (греч. «диадема») благочестивых царей.

Прилагательное честны́й в церковнославянском и русском языках является паронимом и имеет значение «почитаемый, драгоценный, славный»[xviii].

Слово ве́нец этимологически восходит к праславянскому *věnьcь от *věn- «свивать», первоначально означая сплетенный венок. В церковнославянском языке под образом венца понимается символ славы, награды, царского достоинства[xix].

Ве́нче – звательная форма.

См.. также: благочести́вых – «набожный, благочестивый»[xx].

Благогове́йных – «богобоязненный, благочестивый»[xxi].

Заключительные слова икоса: Ра́дуйся, те́ла моего́ врачева́ние; ра́дуйся, души́ моея́ спасе́ние — рус. «Радуйся, света моего подательница, Радуйся, за душу мою предстательница!»

Они не только подытоживают все уже сказанное о Богородице выше, но и плавно переводят соборное славословие в личное обращение к Богородице.

Слово врачева́ние связано с существительным врач, которое, по М. Фасмеру, восходит к праславянскому *vьrčь, связанному с *vьr- «говорить, заговаривать». Первоначально врач был заклинателем, произносившим целительные заговоры[xxii]. Существительное врачева́ние означает процесс исцеления.

Эти слова выражают веру в целительную и спасительную силу Богоматери и указывают на целостность спасения человека — его тела и души. Богородица спасает человеческую природу по благодати, которую Ей дает Божественный Сын, именуемый враче́м душ и теле́с.

***

Проведенный анализ двенадцатых кондака и икоса акафиста Божией Матери позволяет увидеть, как в церковнославянском языке соединяются богословская глубина и поэтическая красота. За каждым словом этих священных текстов стоят века молитвенного опыта Церкви, мудрость святых отцов и живая связь с библейским откровением.

Богородица в гимнах воспевается через множество именований, каждое из которых раскрывает особую грань Ее служения в деле спасения человечества.

Таким образом, изучение церковнославянского языка акафиста — это и филологическое упражнение, и духовное делание, путь к более осознанной молитве, когда слова акафиста становятся искренним обращением души к Той, Которая есть «те́ла врачева́ние» и «души́ спасе́ние».

Студент магистратуры Сретенской академии Илья Бойко